Импрессионизм
Название направления произошло от наименования картины К. Моне "Впечатление. Восходящее солнце" ("Impression. Soleil levant"; экспонировалась в 1874, ныне в Музее Мармоттан, Париж). Разложение сложных цветов на чистые составляющие, которые накладывались на холст отдельными мазками, цветные тени, рефлексы и валёры породили беспримерно светлую, трепетную живопись импрессионизма. В 1870–1880-е гг. формируется пейзаж французского импрессионизма: К. Моне, К. Писсарро, А. Сислей выработали последовательную систему пленэра; работая на открытом воздухе, они создавали ощущение сверкающего солнечного света, богатства красок природы, растворения объемных форм в вибрации света и воздуха. Разложение сложных тонов на чистые цвета (накладываемые на холст отдельными мазками и рассчитанные на оптическое смешение их в глазу зрителя), цветные тени и рефлексы порождали беспримерно светлую, трепетную живопись. Кроме живописцев (американский — Дж. Уистлер, немецкие — М. Либерман, Л. Коринт, русские — К. А. Коровин, И. Э. Грабарь), интерес импрессионизма к мгновенному движению, текучей форме восприняли скульпторы (французский — О. Роден, итальянский — М. Россо, русский — П. П. Трубецкой ).
Отдельные стороны и приемы импрессионизма использовались живописцами Германии (М. Либерман, Л. Коринт), США (Дж. Уистлер), Швеции (А.Л. Цорн), России (К.А. Коровин, И.Э. Грабарь) и многих других национальных художественных школ. Понятие импрессионизм применяется также к скульптуре 1880–1910-х гг., обладающей некоторыми импрессионистическими чертами – стремлением к передаче мгновенного движения, текучестью и мягкостью формы, пластической эскизностью (произведения О. Родена, бронзовые статуэтки Дега и др.). Импрессионизм в изобразительном искусстве оказал влияние на развитие выразительных средств современной ему литературы, музыки, театра.
Далее вы можете посмотреть научно-популярные фильмы, посвящённые ведущим мастерам французского импрессионизма.
После просмотра выберите понравившегося художника и напишите свои впечатления от его творчества.
Импрессионизм в литературе
Новеллы Г. де Мопассана
Биографию писателя можно прочитать здесь:
http://mopassan.krossw.ru/html/bio.html
Самый большой успех у читателей ему принесли новеллы. За одиннадцать лет жизни, отданных литературе, он написал свыше трехсот рассказов, шесть романов, три книги путешествий, большое количество очерков и статей.
«Если бы я мог говорить, — писал Мопассан в одном из писем, — я бы высказал когда-нибудь все таящиеся во мне печальные мысли, которые я всегда отдалял, не вникая в них. Они наполняют меня и отравляют мою душу, как желчь отравляет больных печенью. Но если бы я мог когда-нибудь их высказать, они, может быть, рассеялись бы, и мне стало бы легко и радостно на сердце. Думать становится страшной мукой, когда весь мозг точно сплошная рана. У меня вся голова как бы разбита, и малейшее движение мысли заставляет меня кричать от боли. Почему? Почему? Дюма сказал бы, что у меня плохое пищеварение. Но мне кажется, что у меня, скорее всего, гордое и стыдливое сердце, старое человеческое сердце. Над ним часто смеются, но оно очень чувствительно и причиняет страдание. А в мозгу у меня душа латинской расы, очень уставшая. Бывают дни, когда я так не думаю, как теперь, но я и тогда страдаю, потому что я один из тех, с которых заживо сняли кожу. Но я этого не говорю, не показываю и даже, кажется, отлично скрываю. Меня, наверное, считают одним из самых равнодушных людей. А на самом деле я только скептик, что вовсе не одно и то же. Я скептик, потому что у меня ясный взор. Глаза мои говорят сердцу: спрячься, старик, ты смешон! И сердце прячется».
Мопассан с необычайным художественным тактом и проникновением в жизнь умел отобрать материал, создавая картины действительности. Он хотел дать, как он выражался, «не банальную фотографию жизни, а воспроизведение ее более совершенное, чем сама действительность». Замышляя рассказ и при этом часто отталкиваясь от реального факта, он так перестраивал материал, что действовал «в ущерб правде, потому что правда не всегда правдоподобна». Мопассан заботился о рельефном и волнующем изображении действительности. «Для меня, - говорил он, - психология в романе или новелле сводится к следующему: выявить тайное в человеке через показ его жизни». На Мопассана-новеллиста влиял и французский фольклор и литературные традиции веселого рассказа, идущие от времен Возрождения, в какой-то мере он опирался на опыт Лафонтена и Бальзака. Но он был по-своему уникальным, единственным рассказчиком во французской литературе. Он обновил искусство новеллы, поднял его на небывалую высоту. Антон Павлович Чехов говорил, что после Мопассана уже нельзя писать рассказы по старинке, что автор «Пышки» предъявил к атому жанру такие требования, которые теперь никому не дано обойти.
Собратья по перу признали Мопассана классиком литературы еще при жизни. Он обогатил реалистическую прозу своего времени проникновенным психологизмом, умением мастерски сплавить иронию и юмор с самым трезвым и обстоятельным живописанием. Его проза была чрезвычайно лапидарной, и в этом он явился прямым предшественником литературы двадцатого века. Особенностью мопассановской манеры письма надо считать сугубую объективность, стремление изложить материал так, словно бы он существует независимо от автора и не имеет к нему отношения. Буржуазные критики даже обвиняли писателя в холодности и бесстрастии, в равнодушии к людям и жизни, как бы не замечая, что Мопассан желает добиться лишь максимальной убедительности и правдоподобия повествования. Зачастую факты в его прозе столь красноречивы, что не требуют никакой авторской оценки, никакого авторского вмешательства. Однако и при всей сдержанности Мопассана немало его рассказов содержат почти открытое выражение эмоций художника. Форма исповеди, форма монолога некоего рассказчика придает новелле оттенок особой искренности, а позиция автора в большинстве случаев не остается для читателей секретом. Про Мопассана можно сказать, что он писал кровью, тоскуя и страдая за человека.
«Одиночество»
Было это после обеда в мужской компании. Обед прошел очень весело. Один из присутствующих, мой старый приятель, сказал мне:
— Давай пройдемся пешком по Елисейским Полям.
И мы пошли медленным шагом по длинной аллее, вдоль деревьев, почти не одетых еще листвой. Кругом ни звука, только обычный глухой и неустанный гул Парижа. Свежий ветерок веял в лицо, мириады звезд золотой пылью рассыпались по небу.
Спутник мой заговорил:
— Сам не знаю отчего, ночью мне здесь дышится легче, чем где-либо. Сознание мое словно расширяет свои пределы, озаряется на миг таким светом, что чудится: вот сейчас мне откроется божественная тайна бытия. И вдруг окошко захлопывается. Все кончено.
Порой перед нами под деревьями скользили две тени; мы проходили мимо скамьи, где два существа, сидя рядом, сливались в одно черное пятно.
Мой приятель пробормотал:
— Бедные люди! Не отвращение, а безмерную жалость внушают они мне. Из всех загадок человеческой жизни мне удалось постичь одну: величайшая мука нашего существования — вечное одиночество, и все наши поступки направлены на то, чтобы уйти от него. Вот и они, эти любовники на скамейках под открытым небом, подобно нам, подобно всем живым тварям, стремятся хотя бы на миг не быть одни; но они были и будут всегда одиноки, и мы тоже.
Иные ощущают это сильнее, другие слабее — только и всего.
С некоторых пор я терплю жестокую пытку оттого, что понял, познал, в каком страшном одиночестве я живу, и нет средства спастись от него.
Как бы мы ни старались, как бы ни изощрялись, каким бы ни был страстным порыв наших сердец, призыв губ и пыл объятий, — мы всегда одиноки.
Я увел тебя нынче вечером с собой, чтобы не возвращаться к себе, потому что я мучительно страдаю теперь в одиночестве моего дома. Но чем ты поможешь мне? Я говорю, ты слушаешь, и оба мы одиноки, мы рядом, вместе, — но мы одиноки.
Понимаешь ты меня?
Блаженны нищие духом, гласит писание. У них есть иллюзия счастья. Они не томятся нашей одинокой тоской, они не бредут, как я, по жизни, не ведая другого общения, кроме мимолетных встреч, не ведая другой радости, кроме эгоистичного удовлетворения, что именно мне дано было понять, увидеть, постичь наше вечное одиночество и выстрадать сознание его.
Ты думаешь, что я заговариваюсь? Послушай. С тех пор, как я почувствовал свою отчужденность от других, мне кажется, будто изо дня в день я все глубже спускаюсь в угрюмое подземелье, не нащупываю его стен, не вижу ему конца, да и нет у него, быть может, конца! Я иду, и рядом со мной нет никого, и вокруг меня — никого, и больше никто из людей не совершает этот мрачный путь. Это подземелье — жизнь. Временами мне слышатся шум, голоса, крики… Ощупью направляюсь я на эти смутные звуки, но я не знаю, откуда они доносятся; я никогда не встречаю никого, я никогда не нахожу человеческой руки посреди окружающего мрака. Ты понимаешь меня?
Бывали порой люди, сознававшие эту нестерпимую муку.
Мюссе восклицал:
Кто-то зовет меня, шепчет уныло… Кто-то вошел. Моя келья пуста. Нет никого, это полночь пробило… О одиночество! О нищета!
Но у него это была лишь случайная догадка, а не бесповоротная уверенность, как у меня. Он был поэт; он населял жизнь видениями и мечтами. Он никогда не был по-настоящему одинок. А я, я один! Недаром Гюстав Флобер, великий страдалец нашего мира, потому что он был великим провидцем, писал женщине-другу такие безнадежные строки: «Все мы живем в пустыне, никто никого не понимает».
Да, никто никого не понимает, что бы люди ни воображали, что бы ни говорили, что бы ни предпринимали. Разве знает земля, что творится вон там, на звездах, огненным зерном разметанных по вселенной, таких далеких, что до нас доходит сияние только немногих из них, меж тем как несметные полчища остальных затеряны в беспредельности, и таких близких между собой, что, быть может, они лишь части одного целого, молекулы одного тела?
И вот, человек столько же знает о том, что творится в другом человеке. Мы дальше друг от друга, чем от небесных светил, а главное, больше разобщены, потому что мысль непостижима.
Нет ничего ужаснее постоянного соприкосновения с живыми существами, которых нельзя постичь!
И любим мы друг друга так, словно нас приковали к стене совсем рядом, и мы простираем руки, но не можем дотянуться друг до друга. Мучительная жажда соединения терзает нас, но все усилия наши бесполезны, порывы напрасны, признания бесплодны, объятия бессильны, ласки тщетны. Стремясь слиться друг с другом воедино, мы лишь ушибаемся друг о друга.
Сильнее всего ощущаю я одиночество, когда раскрываю сердце другу, потому что тогда особенно ясно понимаю непреодолимость преграды. Вот он здесь, передо мной: его светлый взгляд устремлен на меня, но душа, скрытая за этим взглядом, недоступна мне. Он слушает меня. Но что он думает? Да, что он думает? Это мучение непонятно тебе? А вдруг он ненавидит меня? Или презирает? Или издевается надо мной? Он размышляет над моими словами, порицает, осмеивает, осуждает меня, считает, что я ограничен или глуп. Как узнать, что он думает? Как узнать, любит ли он меня так же, как я люблю его? Что волнует эту круглую, как шар, голову? Нет тайны большей, чем неведомая мысль другого существа, скрытая и вольная мысль, которую нам не дано ни познать, ни направить, ни подчинить, ни сломить!
А сам я, сколько ни стараюсь отдаться весь, целиком, раскрыть все окна души, — мне не удается довериться до конца. Где-то в глубине, в самой глубине храню я тайник своего «я», куда никто не проникает. Никто не может найти его, заглянуть в него, потому что никто не похож на меня, — никто никого не понимает.
А ты, понимаешь ты меня хоть сейчас? Нет, ты считаешь меня безумным! Ты наблюдаешь меня, сторонишься меня! Ты думаешь: «Что это на него нашло?» Но если когда-нибудь ты постигнешь, разгадаешь мою жестокую и утонченную пытку, приди и скажи мне только: «Я понял тебя!» И ты, хоть на одну секунду, дашь мне счастье.
Женщины, как никто, заставляют меня ощущать одиночество.
Горе мне! Горе! Сколько я выстрадал из-за них, потому что они чаще и больше, чем мужчины, заставляли меня поверить, что я не одинок! Когда приходит любовь, чувствуешь, что душа наполняется неземным блаженством! А знаешь почему? Отчего это ощущение необъятного счастья? Да только оттого, что кажется, будто пришел конец одиночеству. Будто уж нет отчужденности, замкнутости. Какое заблуждение!
Женщина — великий обман мечты, и больше, чем нас, томит ее вечная жажда любви, терзающая человеческое сердце.
Тебе ведь знакомы чудесные часы наедине с ней, с длинноволосой чаровницей, чей взгляд туманит ум. Какой бред кружит нам голову! Какое самообольщение увлекает нас!
Так и кажется, что она и я сольемся сейчас воедино. Но этот час никогда не наступает, и после недель ожидания, надежды, обманчивого счастья я оказываюсь вдруг еще более одинок, чем до тех пор.
С каждым поцелуем, с каждым объятием растет отчуждение, такое безысходное, такое ужасающее!
Недаром поэт Сюлли Прюдом написал:
О трепет ласк людских! Как жалок твой удел, Беспомощной любви бесплодная попытка Достичь слиянья душ в сплетенье наших тел…
А затем — прощай! Все кончено. И почти незнакомой становится та женщина, которая на миг была для нас всем, хотя мы так и не проникли в ее затаенную и, должно быть, пошлую мысль!
Даже в часы, когда в таинственном единении двух существ, в полном смешении всех желаний, всех стремлений, казалось, уже достигнуты самые глубины ее души, одно слово, одно-единственное слово открывало нам нашу ошибку и, словно молния в ночи, освещало темную бездну, зияющую между нами.
И все-таки лучшая отрада на земле — провести вечер подле любимой женщины, ничего не говоря, наслаждаясь только ощущением ее присутствия. Не будем требовать большего, ибо слияние двух существ невозможно.
Я же теперь замкнулся в себе. Я никому не говорю уже, во что я верю, о чем думаю, что люблю. Обреченный на жестокое одиночество, я смотрю вокруг, но мнения своего не высказываю никогда. Что мне до идей, разногласий, верований, наслаждений. Я не в силах ничем поделиться с другими и охладел ко всему. Мысль моя незрима и непостижима. На обыденные вопросы я отвечаю общими фразами и улыбкой, которая говорит: «да», если мне не хочется тратить слова.
Ты понял меня?
Мы прошли всю аллею вплоть до Триумфальной Арки и возвратились к площади Согласия, потому что излагал он все это не спеша, добавляя ещё многое, что я уже позабыл.
Вдруг он остановился и, указав рукой на высокий гранитный обелиск, стоявший посреди парижской площади и своим длинным египетским профилем уходящий в звездное небо, указав на одинокий, памятник, отторгнутый от родины, история которой странными письменами запечатлена на его гранях, приятель мой воскликнул:
— Смотри, все мы точно этот камень!
И он ушел, не добавив ни слова.
Был он пьян? Был он безумец? Или мудрец? Сам еще не знаю. Порой мне кажется, что он был прав; порой кажется, что он потерял рассудок.
Выскажите свои впечатления о новелле. Согласны ли вы с главным героем?
Импрессионизм в литературе. Верлен
Импрессионизм в творчестве Поля Верлена
Поль Верлен вступил в литературу как последователь парнасской школы (сборник «Сатурнические стихотворения», 1867), затем вышли сборники: «Галантные празднества» (1869), «Добрая песнь» и др. Первые произведения Поля Верлена написаны в 1865 г., что почти совпадает со смертью Шарля Бодлера, имевшего огромное влияние на Верлена.
Поэт пишет стихотворения, которые не преследуют какой-нибудь общественной или философской цели, представляя собой как бы великолепные художественные изделия; тем самым, они, по мнению «Парнаса», свидетельствуют о своей принадлежности к высокому искусству.
Верлен – человек шаткого, весьма неспокойного и подвижного характера, был не способен заранее намечать цель и стремиться к её выполнению, противостоять разного рода соблазнам или искать опору в общественности. Поэт находил единственное утешение в своём необыкновенном поэтическом даре. Его творчество самым совершенным образом передавало все настроения этой богатой нюансами талантливой натуры.
Верлен требует первенства «музыки», осуждает всякую определённость в поэзии, призывая к тончайшему сочетанию нюансов. Кажется почти странным, что он был не даровитым композитором, а поэтом.
Тонкое сочетание музыкальной и словесной идеи, словесной образной стихии придаёт Верлену особую прелесть. К этому надо прибавить внутреннюю незлобивость Верлена, его крайнюю наивность и правдивость, странным образом сохранившиеся в нём рядом с грязью его жизни.
В творчестве Верлена 80-х гг. особенно выделяются сборники «Давно недавно» (1884), «Любовь» (1888) и «Параллельно» (1889), а также книга «Проклятые поэты» (1884), посвящённая Т.Корбьеру, С.Малларме, А.Рембо, где он описал ту породу поэтов, к которой относил и себя, людей, по его мнению, проклятых и глубоко несчастных.
Последние 15 лет жизни Верлена – это время его признания в символистско-декадентской, а затем и в официальной литературной среде (в 1893г. он был выдвинут кандидатом во Французскую Академию). С другой стороны – это годы все более жестокого одиночества, бытовой неустроенности, усиливающихся недугов: не старый ещё поэт большую часть своих дней делил между пивными и больницами.
LES ROMANCES SANS RAROLES
* * *
Ты знаешь, мудрецы с издавних пор мечтали
(Хотя задача их разрешена едва ли)
На языке небес прочесть судьбу людей
И связь у каждого найти с звездой своей,
Насмешки злобные в ответ им раздавались,
Хоть часто те смешны бывали, кто смеялись!..
Но тайна страшная пленила разум мой,
Я знаю, кто рожден под вещею звездой
Сатурна желтого, столь чтимого волхвами,
Тому Судьба грозит несчетными скорбями:
Смутится дух его тревожною мечтой,
Бессильный разум в нем замолкнет пред судьбой,
И ядовитою, горячею волною
Польется кровь его кипящею струею);
Тоскуя, отлетит на небо Идеал,
И повелит Судьба, чтоб вечно он страдал,
Чтоб даже умер он, терзаясь бесконечно
(Ведь можно допустить, что здесь ничто не вечно),
Тому влияньем чар от века предрекла,
Увы, всю жизнь Судьба, безжалостна и зла.
НИКОГДА ВОВЕКИ
Зачем ты вновь меня томишь, воспоминанье?
Осенний день хранил печальное молчанье,
И ворон несся вдаль, и бледное сиянье
Ложилось на леса в их желтом одеянье.
Мы с нею шли вдвоем. Пленили нас мечты.
И были волоса у милой развиты, -
И звонким голосом небесной чистоты
Она спросила вдруг: "Когда был счастлив ты?"
На голос сладостный и взор ее тревожный
Я молча отвечал улыбкой осторожной,
И руку белую смиренно целовал.
- О первые цветы, как вы благоухали!
О голос ангельский, как нежно ты звучал,
Когда уста ее признанье лепетали!
ОРАНЖЕВАЯ ЛУНА
Наш долгий день окончился сияньем
Оранжевой луны меж тополей
И сонным, успокоенным дыханьем
Реки, и влажных листьев и полей.
Не знали мы, когда брели по зною
И била молотками кровь в виски,
И пажити щетинились стернею,
И мучили сыпучие пески;
Не знали мы, когда любовь всходила,
Когда она сжигала все дотла,
Когда она уже едва чадила,
Что дорога нам будет и зола,
Что душный день овеется дыханьем
Реки, и влажных листьев, и полей
И кончится задумчивым сияньем
Оранжевой луны меж тополей.
СОН, С КОТОРЫМ Я СРОДНИЛСЯ
Мне душу странное измучило виденье,
Мне снится женщина, безвестна и мила,
Всегда одна и та ж ив вечном, измененье,
О, как она меня глубоко поняла...
Все, все открыто ей... Обманы, подозренья,
И тайна сердца ей, лишь ей, увы! светла.
Чтоб освежить слезой мне влажный жар чела,
Она горячие рождает испаренья.
Брюнетка? русая? Не знаю, а волос
Я ль не ласкал ее? А имя? В нем слилось
Со звучным нежное, цветущее с отцветшим;
Взор, как у статуи, и нем, и углублен,
И без вибрации спокоен, утомлен.
Такой бы голос шел к теням, от нас ушедшим.
ТОСКА
Меня не веселит ничто в тебе. Природа:
Ни хлебные поля, ни отзвук золотой
Пастушеских рогов, ни утренней порой
Заря, ни красота печального захода.
Смешно искусство мне, и Человек, и ода,
И песенка, и храм, и башни вековой
Стремленье гордое в небесный свод пустой.
Что мне добро и зло, и рабство, и свобода!
Не верю в Бога я, не обольщаюсь вновь
Наукою, а древняя ирония. Любовь,
Давно бегу ее в презренье молчаливом.
Устал я жить, и смерть меня страшит. Как челн,
Забытый, зыблемый приливом и отливом,
Моя душа скользит по воле бурных волн.
НОЧНОЙ ПЕЙЗАЖ
Ночь. Дождь. Высь мутная, в которую воздет
Зубцами, башнями ажурный силуэт
Фобурга старого, что меркнет в далях стылых.
Равнина. Эшафот. Ряд висельников хилых,
И каждый клюв ворон их треплет всякий час,
И в черном воздухе безумный длится пляс,
Пока им голени обгладывают волки.
Кой-где терновый куст и остролистник колкий
Листвою жуткою торчат со всех сторон,
Кой-где насажены на сажи полный фон.
И взвод копейщиков высоких, в латах медных,
Трех узников ведет, босых и смертно-бледных,
И копья, ровные, как зубья бороны,
Со стрелами дождя, сверкая, скрещены.
ЛУННОЕ СИЯНЬЕ
У вас душа - изысканный пейзаж,
Где пляшут маски, вьются бергамаски,
Бренча на лютнях и шутя, - глаза ж
У всех печальны сквозь прорезы маски.
И, воспевая на минорный тон
Восторг любви, сердцам любезный юным,
Никто на самом деле не влюблен,
И песня их слита с сияньем лунным,
С печальным, нежным, что мечтать зовет
В широких кронах соловьев несмелых
И сладко плакать учит водомет,
Меж мраморов колеблющийся белых.
ЧУВСТВИТЕЛЬНОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ
В старинном парке, в ледяном, в пустом,
Два призрака сейчас прошли вдвоем.
Их губы дряблы, взор померк, и плечи
Поникли, - и едва слышны их речи.
В старинном парке, в ледяном, в пустом,
Две тени говорили о былом.
- Ты помнишь ли, как счастье к нам ласкалось?
- Вам нужно, чтоб оно мне вспоминалось?
- Все ль бьется сердце моему в ответ?
Все ль я во сне тебе являюсь? - Нет.
- Ах, был же миг восторга небывалый,
Когда мы губы сблизили? - Пожалуй.
- О, блеск надежд! О, синева небес!
- Блеск в небе черном, побежден, исчез.
Так в бурьяне они брели устало,
И только полночь их словам внимала.
* * *
Один, дорогою проклятой,
Я шел, не ведая куда...
Теперь твой облик - мой вожатый!
Рассвета вестница, звезда,
Едва заметная, белела...
Зарю зажгла ты навсегда!
Мой только шаг в равнине целой
Звучал, и даль пуста была...
Ты мне сказала: "Дальше, смело!"
Я изнывал под гнетом зла
Душой пугливой, сердцем темным...
Любовь предстала и слила
Нас в счастье страшном и огромном!
* * *
Душе какие муки, муки
Быть с нею, с нею быть в разлуке!
Покоя нет в разлуке с ней,
В разлуке с ней души моей.
Далеко сердце от нее,
О сердце нежное мое!
Покоя нет в разлуке с ней,
В разлуке с ней души моей!
И сердце, сердце, что болит,
Душе - возможно ль? - говорит,
Возможно ль в муке без нее
Изгнанье гордое мое?
Душа в ответ: как знать! как знать!
Что может это означать -
В изгнании, но подле жить,
Расставшись с ней, все с нею быть.
СПЛИН
Алеют слишком эти розы,
И эти хмели так черны.
О дорогая, мне угрозы
В твоих движениях видны.
Прозрачность волн, и воздух сладкий,
И слишком нежная лазурь.
Мне страшно ждать за лаской краткой
Разлуки и жестоких бурь.
И остролист, как лоск эмали,
И букса слишком яркий куст,
И нивы беспредельной дали -
Все скучно, кроме ваших уст.
* * *
И красота, и слабость женщин, их печали,
И руки бледные, источник благ и зла,
Глаза, где жизнь почти все дикое сожгла,
Оставив то, пред чем мучители дрожали,
И с лаской матери, когда бы даже лгали
Уста, всегда их голос! Призыв на дела,
Иль добрый знак, или песнь, когда застигнет мгла,
Или рыданье, умершее в складках шали!..
Как люди злы! Как жизнь нелепа и груба!
Ах! Если б нам не поцелуи, не борьба,
Осталось нечто доброе в верховном круге, -
Что зародилось в сердце детском и простом,
И честь, и милость! Это - верные подруги,
Иное что останется, когда умрем?
* * *
О ГОРДОСТЬ! Мощный крик, валторны зов глухой,
Огни кровавых звезд на броне золотой...
Шатаешься, огнем и дымом опьяненный...
О гордость! Мощный крик, валторны зов глухой!
О НЕНАВИСТЬ! О звон над морем, заглушенный
В снегу. Так холодно. Бессильный, утомлении,
Пугаешься, бежишь на пристань. В тишину.
Там молкнет колокол, далекий, заглушенный.
О СТРАСТЬ! О странный шум, неясный, как во сне.
Все пьяны. Кажется, им весело вполне.
Глаза, и имена, и бред духов банальных,
В котором гаснет шум, неясный, как во сне.
О ЗАВИСТЬ! Ряд теней - в тумане. Ряд венчальных
Кортежей. Тысячи - препятствий. Круг печальных
Трудов: весь пышный цирк движений мировых!
Под тихий скрипок звук, под гул пиров венчальных.
О ГНЕВ! Угрюмый стон! О СКОРБЬ о днях былых!
О ИСКУШЕНИЕ! - Был должен слышать их
И я для глухоты молчанья неземного!
ГНЕВ, ИСКУШЕНИЕ и СКОРБЬ о днях былых!
Умрите, Голоса, чтоб не воскреснуть снова!
Вы - смертны! вы - мечта! вы - звук пустой! вы - слово!
Риторика греха! метафоры без крыл!
Умрите, Голоса, чтоб не воскреснуть снова!
Я более не тот, каким когда-то был.
Умрите же во мне, в немой тиши могил,
Под тайные мольбы души перерожденной!
Я сердцем, я душой не тот, каким я был!
Умрите в голосах молитвы умиленной!
Она у райских врат стоит, как страж
бессонный,
И скажет в страшный день: "Умри" или "Живи!"
Умрите в голосах молитвы умиленной
И в страшных голосах ликующей ЛЮБВИ!
* * *
Я в черные дни
Не жду пробужденья.
Надежда, усни,
Усните, стремленья!
Спускается мгла
На взор и на совесть.
Ни блага, ни зла, -
О, грустная повесть!
Под чьей-то рукой
Я - зыбки качанье
В пещере пустой...
Молчанье, молчанье!
ПЬЕРО
Уже не быть ему мечтателем умильным
Старинной песенки, шутившей у ворот:
Веселость умерла, фонарь его - и тот
Потух, и призраком блуждает он бессильным
При блеске молнии, в ужасном вихре пыльном,
Холщовый балахон, что буря мнет и рвет,
На саван стал похож. Зияет черный рот,
Как будто он вопит, точим червем могильным.
Полуночною птицей, заметные едва,
Безумно мечутся, белея, рукава:
Он знаки подает в пространстве безголосом.
Дымятся фосфором пустые дыры глаз,
И от белил еще ужасней в этот час
Лицо бескровное с мертвецки-острым носом.
ИСКУССТВО ПОЭЗИИ
О музыке на первом месте!
Предпочитай размер такой,
Что зыбок, растворим и вместе
Не давит строгой полнотой.
Ценя слова как можно строже,
Люби в них странные черты.
Ах, песни пьяной что дороже,
Где точность с зыбкостью слиты!
То - взор прекрасный за вуалью,
То - в полдень задрожавший свет,
То - осенью, над синей далью,
Вечерний, ясный блеск планет.
Одни оттенки нас пленяют,
Не краски: цвет их слишком строг!
Ах, лишь оттенки сочетают
Мечту с мечтой и с флейтой рог.
Страшись насмешек, смертных фурий,
И слишком остроумных слов
(От них слеза в глазах Лазури!),
И всех приправ плохих столов!
IMPRESSION FAUSSE (ложное впечатление)
Мышь... покатилася мышь
В пыльном поле точкою чернильной...
Мышь... покатилася мышь
По полям чернильным точкой пыльной.
Звон... или чудится звон...
Узникам моли покойной ночи.
Звон... или чудится звон...
А бессонным ночи покороче.
Сны - невозможные сны,
Если вас сердцам тревожным надо,
Сны - невозможные сны,
Хоть отравленной поите нас усладой?.
Луч... загорается луч:
Кто-то ровно дышит на постели.
Луч... загорается луч...
Декорация... иль месяц в самом деле?
Тень... надвигается тень...
Чернота ночная нарастает.
Тень... надвигается тень...
Но зарею небо зацветает.
Мышь... покатилася мышь,
Но в лучах лазурных розовея,
Мышь... покатилася мышь,
Эй вы, сони... к тачкам поживее!.
В культовом альбоме Д. Тухманова "По волне моей памяти" есть песня на стихи Поля Верлена. Послушайте ее.
Импрессионизм в музыке
Применение термина «импрессионизм» к музыке во многом условно — музыкальный импрессионизм не составляет прямой аналогии к импрессионизму в живописи и не совпадает с ним хронологически (время его расцвета — 90-е гг. XIX в. и 1-е десятилетие XX в.).
Позднее, в 80—90-е гг., идеи импрессионизма и отчасти его творческие приемы нашли свое выражение и во французской музыке. Два композитора — К. Дебюсси и М. Равель — наиболее ярко представляют течение импрессионизма в музыке. В их фортепьянных и оркестровых пьесах-эскизах с особой гармонической и ладовой новизной выражены ощущения, вызванные созерцанием природы. Шум морского прибоя, плеск ручья, шелест леса, утренний щебет птиц сливаются в их произведениях с глубоко личными переживаниями музыканта-поэта, влюбленного в красоту окружающего мира. Оба они любили народную музыку — французскую, испанскую, восточную, любовались ее неповторимой красочностью.
Главное в музыкальном импрессионизме — передача настроений, приобретающих значение символов, тонких психологических нюансов, тяготение к поэтической пейзажной программности. Ему свойственны также рафинированная фантастика, поэтизация старины, экзотика, интерес к тембровой и гармонической красочности. С основной линией импрессионизма в живописи его роднит восторженное отношение к жизни; моменты острых конфликтов, социальных противоречий в нём обходятся.
Классическое выражение "музыкальный импрессионизм" нашёл в творчестве К. Дебюсси; черты его проявились и в музыке М. Равеля, П. Дюка, Ф. Шмитта, Ж. Ж. Роже-Дюкаса и др. французских композиторов.
Клод Дебюсси
Клод Ашиль Дебюсси родился 22 августа 1862 года в предместье Парижа Сен-Жермен. Его родители - мелкие буржуа - любили музыку, но были далеки от настоящего профессионального искусства. Случайные музыкальные впечатления раннего детства мало способствовали художественному развитию будущего композитора. Самыми яркими из них были редкие посещения оперы. Лишь с девяти лет Дебюсси начал обучаться игре на фортепиано. По настоянию близкой их семье пианистки, распознавшей незаурядные способности Клода, родители отдали его в 1873 году в Парижскую консерваторию.
Усердные занятия первых лет приносили Дебюсси ежегодные премии по сольфеджио. В классах сольфеджио и аккомпанемента проявился его интерес к новым гармоническим оборотам, разнообразным и сложным ритмам.
Дарование Дебюсси развивалось чрезвычайно быстро. Уже в студенческие годы его игра отличалась внутренней содержательностью, эмоциональностью, редким разнообразием и богатством звуковой палитры. Но своеобразие его исполнительского стиля, лишенного модной внешней виртуозности и блеска, не нашло должного признания ни у преподавателей консерватории, ни у сверстников. Впервые его талант был отмечен премией лишь в 1877 году за исполнение сонаты Шумана.
Первые серьезные столкновения с существовавшими методами консерваторского преподавания произошли у Дебюсси в классе гармонии. Лишь композитор Э. Гиро, у которого Дебюсси занимался композицией, по-настоящему проникся устремлениями своего ученика и обнаружил их сходство в художественно-эстетических взглядах и музыкальных вкусах.
Уже в первых вокальных сочинениях Дебюсси, относящихся к концу 1870-х и началу 1880-х годов ("Чудный вечер" на слова Поля Бурже и особенно "Мандолина" на слова Поля Верлена), проявилась самобытность его таланта.
Еще до окончания консерватории Дебюсси предпринял свое первое заграничное путешествие по Западной Европе по приглашению русской меценатки Н.Ф. фон Мекк, которая была в течение многих лет близким другом П.И.Чайковского. В 1881 году Дебюсси приехал в Россию в качестве пианиста для участиям домашних концертах фон Мекк. Эта первая поездка в Россию (затем он побывал там еще два раза - в 1882 и 1913 годах) пробудила огромный интерес композитора к русской музыке, который не ослабевал до конца его жизни.
После трех летних сезонов его ученица Соня (пятнадцати лет) вскружила ему голову. Он просил разрешения жениться на ней у ее матери - Надежды Филаретовны Фроловской фон Мекк... И его тотчас же, очень дружески, попросили покинуть Вену, где они в этот момент находились.
Когда он вернулся в Париж, оказалось, что его сердце и его талант созрели для чувств к мадам Ванье, которая определила собой тип "женщины его жизни": она была старше его, музыкантша и царила в необычайно привлекательном доме.
Он познакомился с ней и стал ей аккомпанировать на курсах пения мадам Моро-Сенти, на которых председателем был Гуно.
С 1883 года Дебюсси начал участвовать как композитор в конкурсах на получение Большой Римской премии. В следующем же году он был удостоен ее за кантату "Блудный сын". Это сочинение, написанное под влиянием французской лирической оперы, выделяется настоящим драматизмом отдельных сцен. Время пребывания Дебюсси в Италии (1885-1887) оказалось для него плодотворным: он познакомился со старинной хоровой итальянской музыкой XVI века и одновременно с творчеством Вагнера.
В то же время период пребывания Дебюсси в Италии ознаменовался острым столкновением его с официальными художественными кругами Франции. Отчеты лауреатов перед академией представлялись в виде произведений, которые рассматривались в Париже специальным жюри. Отзывы на сочинения композитора - симфоническую оду "Зулейма", симфоническую сюиту "Весна" и кантату "Дева-избранница" - обнаружили на этот раз непреодолимую пропасть между новаторскими устремлениями Дебюсси и косностью, царившей в крупнейшем художественном учреждении Франции. Дебюсси ясно выразил свое стремление к новаторству в письме к одному из друзей в Париж: "Я не смогу замкнуть свою музыку в слишком корректные рамкм... Я хочу работать, чтобы создать оригинальное произведение, а не попадать все время на те же пути..." По возвращении из Италии в Париж Дебюсси окончательно порывает с академией. К тому времени чувства к мадам Ванье значительно поостыли.
Стремление сблизиться с новыми направлениями в искусстве, желание расширить свои связи и знакомства в художественном мире привели Дебюсси еще в конце 1880-х годов в салон крупного французского поэта конца XIX века и идейного вождя символистов - Стефана Малларме. Здесь Дебюсси познакомился с писателями и поэтами, чьи произведения легли в основу многих его вокальных сочинений, созданных в 1880-1890-е годы. Среди них выделяются: "Мандолина", "Ариетты", "Бельгийские пейзажи", "Акварели", "Лунный свет" на слова Поля Верлена, "Песни Билитис" на слова Пьера Луиса, "Пять поэм" на слова крупнейшего французского поэта 1850-1860-х годов Шарля Бодлера (особенно "Балкон", "Вечерние гармонии", "У фонтана") и другие.
Явное предпочтение, уделяемое вокальной музыке в первый период творчества, объясняется в значительной мере увлечением композитора символистской поэзией. Однако в большинстве произведений этих лет Дебюсси старается избегать и символистской неопределенности, и недосказанности в выражении своих мыслей.
1890-е годы - первый период творческого расцвета Дебюсси в области не только вокальной, но и фортепианной ("Бергамасская сюита", "Маленькая сюита" для фортепиано в четыре руки), камерно-инструментальной (струнный квартет) и особенно симфонической музыки. В это время создаются два наиболее значительных симфонических произведения - прелюд "Послеполуденный отдых фавна" и "Ноктюрны".
Прелюд "Послеполуденный отдых фавна" был написан на основе поэмы Стефана Малларме в 1892 году. Произведение Малларме привлекло композитора в первую очередь яркой живописностью мифологического существа, грезящего в знойный день о прекрасных нимфах.
В прелюде, как и в поэме Малларме, нет развитого сюжета, динамичного развития действия. В основе сочинения лежит, по существу, один мелодический образ "томления", построенный на "ползучих" хроматических интонациях. Дебюсси использует для его оркестрового воплощения почти все время один и тот же специфический инструментальный тембр - флейту в низком регистре.
Все симфоническое развитие прелюда сводится к варьированию фактуры изложения темы и ее оркестровки. Статичность развития оправдывается характером самого образа.
Черты зрелого стиля Дебюсси проявились в этом сочинении прежде всего в оркестровке. Предельная дифференциация групп оркестра и партий отдельных инструментов внутри групп дает возможность комбинировать оркестровые краски и создать тончайшие нюансы. Многие достижения оркестрового письма в этом сочинении потом стали типичными для большинства симфонических произведений Дебюсси.
Только после исполнения "Фавна" в 1894 году о Дебюсси-композиторе заговорили в широких музыкальных кругах Парижа. Но замкнутость и определенная ограниченность художественной среды, к которой принадлежал Дебюсси, а также самобытный стиль его сочинений препятствовали появлению музыки композитора на концертной эстраде.
Даже такое выдающееся симфоническое произведение Дебюсси, как цикл "Ноктюрны", созданный в 1897-1899 годах, было принято сдержанно. В "Ноктюрнах" проявилось стремление Дебюсси к жизненно-реальным художественным образам. Впервые в симфоническом творчестве Дебюсси получили яркое музыкальное воплощение живая жанровая картина (вторая часть "Ноктюрнов" - "Празднества") и богатые красками образы природы (первая часть - "Облака").
В течение 1890-х годов Дебюсси работал над своей единственной законченной оперой "Пеллеас и Мелизанда". Композитор долго искал близкий ему сюжет и наконец остановился на драме бельгийского писателя-символиста Мориса Метерлинка "Пеллеас и Мелизанда". Сюжет этого произведения привлек Дебюсси, по его словам, тем, что в нем "действующие лица не рассуждают, а претерпевают жизнь и судьбу". Обилие подтекста давало возможность композитору осуществить свой девиз: "Музыка начинается там, где слово бессильно".
Дебюсси сохранил в опере одну из основных особенностей многих драм Метерлинка - фатальную обреченность героев перед неизбежной роковой развязкой, неверие человека в свое счастье. Дебюсси в известной мере удалось смягчить безнадежно-пессимистический тон драмы тонким и сдержанным лиризмом, искренностью и правдивостью в музыкальном воплощении настоящей трагедии любви и ревности.
Новизна стиля оперы обусловливается во многом тем, что она написана на прозаический текст. Вокальные партии оперы Дебюсси заключают в себе тонкие нюансы разговорной французской речи. Мелодическое развитие оперы представляет собой выразительную напевно-декламационную линию. Сколько-нибудь значительный эмоциональный подъем в мелодической линии отсутствует даже в кульминационных в драматическом отношении эпизодах оперы. В опере есть целый ряд сцен, в которых Дебюсси удалось передать сложную и богатую гамму человеческих переживаний: сцена с кольцом у фонтана во втором акте, сцена с волосами Мелизанды в третьем, сцена у фонтана в четвертом и сцена смерти Мелизанды в пятом акте.
Премьера оперы состоялась 30 апреля 1902 года в театре "Комической оперы". Несмотря на великолепное исполнение, опера у широкой аудитории настоящего успеха не имела. Критика в целом была настроена недоброжелательно и позволила себе резкие и грубые выпады после первых спектаклей. Лишь немногие крупные музыканты оценили достоинства этого произведения.
Ко времени постановки "Пеллеаса" в жизни Дебюсси происходят значительные события. 19 октября 1899 года он женится на Лили Тексье. Их союз просуществует лишь пять лет. А в 1901 году начинается его деятельность профессионального музыкального критика. Это способствовало формированию эстетических взглядов Дебюсси, его художественных критериев. Предельно ясно выражены в статьях и книге Дебюсси его эстетические принципы и взгляды. Источник музыки он видит в природе: "Музыка ближе всего природе..." "Только музыканты имеют привилегию охвата поэзии ночи и дня, земли и неба - воссоздания атмосферы и ритма величественного трепета природы".
Сильное влияние на стиль Дебюсси оказало творчество крупнейших русских композиторов - Бородина, Балакирева и особенно Мусоргского и Римского-Корсакова. Самое большое впечатление произвели на Дебюсси блеск и живописность оркестрового письма Римского-Корсакова.
Но Дебюсси воспринял лишь отдельные стороны стиля и метода крупнейших русских художников. Ему оказались чужды демократические и социально-обличительные тенденции в творчестве Мусоргского. Дебюсси был далек от глубоко человечных и философски-значительных сюжетов опер Римского-Корсакова, от постоянной и неразрывной связи творчества этих композиторов с народными истоками.
В 1905 году Дебюсси женился второй раз. Она была ровесницей Клода Ашиля, замужем за Сигизмундом Бардаком, парижским банкиром. "Мадам Бардак обладала обольстительностью, свойственной некоторым светским женщинам в начале века", - писал о ней один из ее друзей.
Дебюсси занимался композицией с ее сыном и вскоре уже аккомпанировал мадам Бардак, исполнявшей его романсы. "Это томный экстаз"... и одновременно это удар молнии со всеми его последствиями. Вскоре у них рождается прелестная девочка Клод - Эмме.
Начало века - высший этап в творческой деятельности композитора. Произведения, созданные Дебюсси в этот период, говорят о новых тенденциях в творчестве и в первую очередь об отходе Дебюсси от эстетики символизма. Все больше композитора привлекают жанрово-бытовые сцены, музыкальные портреты и картины природы. Вместе с новыми темами и сюжетами в его творчестве появляются и черты нового стиля. Свидетельством этому являются такие фортепианные произведения, как "Вечер в Гренаде" (1902), "Сады под дождем" (1902), "Остров радости" (1904). В этих сочинениях Дебюсси обнаруживает прочную связь с национальными истоками музыки.
Среди симфонических сочинений, созданных Дебюсси в эти годы, выделяются "Море" (1903-1905) и "Образы" (1909), куда входит знаменитая "Иберия".
Тембровая оркестровая палитра, ладовое своеобразие и другие особенности "Иберии" привели в восторг многих композиторов. "Дебюсси, который реально не знал Испании, спонтанно, я бы сказал, безотчетно творил испанскую музыку, способную вызвать зависть у стольких других, знающих страну достаточно хорошо..." - писал известный испанский композитор Фалья. Он считал, что если Клод Дебюсси "воспользовался Испанией как основой для раскрытия одной из самых прекрасных граней своего творчества, то расплатился он за это так щедро, что теперь Испания у него в долгу".
"Если бы среди всех творений Дебюсси, - говорил композитор Онеггер, - я должен был выбрать одну партитуру, чтобы на ее примерах мог получить представление об его музыке некто, совершенно незнакомый с ней ранее, - я взял бы с такой целью триптих "Море". Это, на мой взгляд, произведение наитипичнейшее, в нем индивидуальность автора запечатлелась с наибольшей полнотой. Хороша сама музыка или плоха - вся суть вопроса в этом. А у Дебюсси она блистательна. Все в его "Море" вдохновенно: все до мельчайших штрихов оркестровки - любая нота, любой тембр, - все продумано, прочувствовано и содействует эмоциональному одушевлению, которым полна эта звуковая ткань. "Море" - истинное чудо импрессионистского искусства..."
Последнее десятилетие в жизни Дебюсси отличается непрекращающейся творческой и исполнительской деятельностью вплоть до начала Первой мировой войны. Концертные поездки в качестве дирижера в Австро-Венгрию принесли композитору известность за рубежом. Особенно тепло он был принят в России в 1913 году. Концерты в Петербурге и Москве прошли с большим успехом. Личное общение Дебюсси со многими русскими музыкантами еще больше усилило его привязанность к русской музыкальной культуре.
Особенно велики художественные достижения Дебюсси последнего десятилетия его жизни в фортепианном творчестве: "Детский уголок" (1906-1908), "Ящик с игрушками" (1910), двадцать четыре прелюдии (1910 и 1913), "Шесть античных эпиграфов" в четыре руки (1914), двенадцать этюдов (1915).
Фортепианная сюита "Детский уголок" посвящена дочери Дебюсси. Стремление раскрыть в музыке мир глазами ребенка в привычных ему образах - строгого учителя, куклы, маленького пастуха, игрушечного слона - заставляет Дебюсси широко использовать как бытовые танцевальные и песенные жанры, так и жанры профессиональной музыки в гротескном, шаржированном виде.
Двенадцать этюдов Дебюсси связаны с его длительными экспериментами в области фортепианного стиля, поисками новых видов техники и средств выразительности. Но даже в этих произведениях он стремится к решению не только чисто виртуозных, но и звуковых задач.
Достойным завершением всего творческого пути Дебюсси следует считать две тетради его прелюдий для фортепиано. Здесь как бы сконцентрировались самые характерные и типичные стороны художественного мировоззрения, творческого метода и стиля композитора. Цикл завершил, по существу, развитие этого жанра в западноевропейской музыке, наиболее значительными явлениями которого являлись до сих пор прелюдии Баха и Шопена.
У Дебюсси этот жанр подводит итог его творческому пути и является своего рода энциклопедией всего самого характерного и типического в области музыкального содержания, круга поэтических образов и стиля композитора.
Начало войны вызвало у Дебюсси подъем патриотических чувств. В печатных высказываниях он подчеркнуто называет себя: "Клод Дебюсси - французский музыкант". Целый ряд произведений этих лет навеян патриотизмом. Своей главной задачей..он считал воспевание красоты в противовес ужасным деяниям войны, калечащим тела и души людей, уничтожающим ценности культуры. Дебюсси был глубоко подавлен войной. С 1915 года композитор тяжело болел, что также отразилось на творчестве. До последних дней жизни - он умер 26 марта 1918 года во время бомбардировки Парижа немцами, - несмотря на тяжелую болезнь, Дебюсси не прекращал своих творческих поисков.
Треклист
OBRAS PARA PIANO 1. Arabesque Nº1 2. Arabesque Nº2 3. Clair De Lune 4. Passepied 5. Rêverie 6. Hommage A Rameau 7. Voiles 8. Les Sons Et Les Parfums Tournent Dans L'air Du Soir 9. La Fille Aux Cheveux De Lin 10. La Cathédral Engloutie 11. Musiciens 12. Le Petit Berger 13. Golliwogg's Cakewalk 14. L'isle Joyeuse 15. Prelúdio para a tarde de um fauno
ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ
1. неудачливый жених
Семнадцатилетний Дебюсси был учителем музыки в семье Надежды Филаретовны фон Мекк, покровительницы Чайковского и страстной любительницы музыки. Дебюсси занимался с детьми миллионерши фортепиано, аккомпанировал певцам, участвовал в домашних музыкальных вечерах. Хозяйка души не чаяла в юном французе, подолгу и с упоением беседовала с ним о музыке. Однако когда юный музыкант без памяти влюбился в ее пятнадцатилетнюю дочь Соню и попросил у Надежды Филаретовны ее руки, разговоры о музыке мигом прекратились...
Зарвавшемуся учителю музыки было немедленно отказано от места.
- Дорогой месье, - сухо сказала фон Мекк Дебюсси, - не будем путать Божий дар с яичницей! Помимо музыки я очень люблю лошадей. Но это вовсе не значит, что я готова породниться с конюхом...
2. поверженный кумир
Как-то раз Клод Дебюсси отправился вместе с друзьями молодости в Парижскую Гранд-опера на представление вагнеровской оперы "Тристан и Изольда". Надо сказать, что в юношеские годы Дебюсси обожал Вагнера до самозабвения. Друзья весело вспоминали сумасбродства той поры, в том числе моду на поклонение Вагнеру. Один из школьных товарищей поддел Клода:
- Удивительно, что при всей твоей преданнейшей любви к Вагнеру ты не стал его подражателем...
- Ах, оставь, - усмехнулся Дебюсси. - Сколько раз тебе приходилось с удовольствием лакомиться курицей, однако я не слышал, чтобы ты начал кудахтать...
3. скромный любитель бесславия
Если подавляющее большинство композиторов в своей жизни страстно искали славу, то Дебюсси - наоборот. Он ни разу в жизни не бывал на постановках собственных опер и отвергал славу, которая пришла к нему в конце жизни. Ну а по поводу своей музыки он всегда скромно говорил:
- Если бы Бог не любил мою музыку, я бы ее не писал...
4. обтекаемый ответ
У Дебюсси как-то спросили, каково его мнение о Рихарде Штраусе.
- Как Рихарда - я люблю Вагнера, а как Штрауса - я люблю Иоганна.
5. спринтер
У Клода Дебюсси частенько "не хватало дыхания", чтобы закончить произведение крупной формы. Незаконченными остались оперы "Родриг и Химена", "Падение дома Эшеров". Когда у композитора спрашивали, отчего он не пишет симфонии, Дебюсси весело отвечал:
- Зачем зарабатывать одышку, строя симфонии? Давайте делать оперетты!
Эрик Сати
Его имя во французской музыке связано со всевозможными скандалами. Он завоевал себе громкую известность и место в истории новой французской музыки, благодаря своей независимой, и даже порой вызывающей позицией по отношению к официальному академическому искусству, ко всем музыкальным авторитетам. Обладая острым и злым умом, он любил поражать своих слушателей неожиданными парадоксами, смелыми музыкальными каламбурами, ироничными и гротескными названиями своих произведений. К примеру, такими, как «Язвительные препятствия», «Бюрократическая сонатина», «Обрюзглые прелюдии» (для собаки), «Три пьесы в форме груши».
Весь сотканный из парадоксов, Сати лишь в 37-летнем возрасте поступает учиться в высшее музыкальное заведение Франции «Сколу Конторум», и в течение трех лет усердно изучает контрапункт и композицию. Клод Дебюсси, узнав об этом, сказал композитору: «Вы затеяли опасную игру, в вашем возрасте уже не меняют». Сати ответил ему: «Если я сорвусь, тем хуже для меня. Значит, у меня ничего не было внутри »
Вот некоторые факты биографии этого оригинального человека. Он родился 17 мая 1866 года. Отец – француз, мать – шотландка. Несколько лет Сати учится в Парижской консерватории, однако, неудовлетворенный методами преподавания, бросает обучение и поступает добровольцем в армию. Здесь он недолго выдерживает режим суровой воинской дисциплины. Чтобы избавиться от службы в полку, Сати, обнаженный до пояса проводит несколько часов на морозе, - в результате, серьезное легочное заболевание и – освобождение от армии. Вернувшись в Париж, Сати поступает в качестве тапера в кафе на Монмартре, где и проводит вечера в обществе шумной парижской богемы.
Широкую славу Эрик Сати завоевал после скандальной премьеры его балета «Парад», написанного по заказу Сергея Дягилева на либретто Жана Кокто. Премьера балета 18 мая 1917 года в Парижском зале «Шатле» вызвала бурную реакцию аудитории и злые нападки критики. Один из биографов композитора писал: «Это был скандал! Весь Париж был в «Шатле» и бурлил негодованием! » Сати был в восхищении: «Они дерутся из-за меня!» Пресса была воинственна и бескомпромиссна - Сати, Кокто и Пикассо (автора декораций и костюмов) называли «бошами» ». Один из отчетов возбудил Сати до такой степени, что он послал его автору письмо, полное грубых оскорблений. В результате - судебный процесс. Автора балета «Парад» приговорили к 8 дням тюремного заключения за «публичное оскорбление и клевету».
Действие «Парада» разворачивается на арене цирка, и представляет собой последовательность цирковых номеров. Здесь и китайский фокусник, и пара акробатов, танцующая лошадь, которую изображали два актера, чревовещатель, клоун. Пикассо оформил спектакль в кубистическом духе, с конструкциями в виде площадок на разных уровнях с картонными задниками. Все это оформление замечательно соответствовало музыке Сати – простой, четкой, лишенной и тени красивости, насыщенной ритмами джаза и кабацких песенок, но в то же время самобытной и темпераментной. Композитор использовал целый ряд необычных шумовых эффектов, таких как стук пишущей машинки и автомобильные гудки.
«Парад» Сати ознаменовал новый этап в развитии французской музыки. Неожиданно для самого себя, 50-ти летний композитор становится во главе «Новой школы», восставшей против импрессионизма. «Новая школа», ядром которой стала знаменитая "Шестёрка", объединившая талантливых молодых композиторов, видела в Сати своего духовного вождя. Участники нового движения ратовали за искусство повседневное, лаконичное, пронизанное ощущением сегодняшнего дня, ритмом городской жизни с его шумом машин, уличным гамом, звучанием джаза.
Последние годы жизни Сати уединенно прожил в маленьком городке Аркей. Время от времени он появлялся в Париже, показывал новые сочинения и отпускал острые меткие словечки, которые потом повторял весь музыкальный Париж. А потом он неизменно возвращался в свой поселок Аркей, где слыл романтиком и человеком необычайной доброты. Часто по выходным гулял с детьми. Был приятелем молочника и булочника, которые и не подозревали, что водят дружбу с признанным королем снобистских салонов Парижа. Все это стало в Париже, когда 1 июля 1925 года, прожив 59 лет, он умер.
Треклист
1. Jazzopédie - 0:00 2. Sarabande No.1 - 3:10 3. Je te veux - 9:45 4. Gnossienne No.1 - 16:28 5. Gnossienne No.2 - 21:09 6. Gnossienne No.3 - 24:16 7. Du fils des étoiles - 28:03 8. Gymnopédie No.1 - 32:05 9. Gymnopédie No.2 - 35:48 10. Gymnopédie No.3 - 39:34 11. Embryons Desséchés - 42:11 12. Morceau en Forme de Poire - 43:36 13. Valse Ballet - 47:21 14. Aperçus Désagréables - 49:09 15. Ogives - 50:22 16. Sonatine Bureaucratique - 52:19 17. En Habit de Cheval - 56:23